Люди

Воспоминания журналиста Марии Прокофьевны Цеслюк: Война не закончилась…В 1945 году она только началась

Работая журналистом, порой, сталкиваешься с вещами, о которых нельзя не написать, хоть они и не укладываются в канву «развлекательного контента». Сложно писать о войне, горе или счастье, ведь ни в одном языке мира не хватает для этого слов. Тем не менее, мы пытаемся. С начала времен журналистики пытаемся. А у Марии Прокофьевны Цеслюк получается. Ведь она, в пример каждому пишущему человеку, не пишет о войне, а сама ведет войну каждым своим словом, каждой мыслью – против усталости и страха, несправедливости и слабости.

Сегодня, в преддверии 70-летия Великой Победы, интернет пестрит патетичными или проникновенными постами о том, что все помнят и скорбят. Осталось не так много людей, которые действительно помнят мир в самый трагичный век человечества. И уж тем более не много тех, кто готов вспоминать о пережитом. Мария Прокофьевна не принимала участия в Великой Отечественной Войне. Она не держала в руках оружие, не отбирала жизни вражеских солдат, не получала наград. Но вот уже 65 лет с помощью ручки и бумаги возвращает людям веру, намертво стоит за правду и честь, получая высшую награду из всех возможных – любовь и признание. Кажется, она воюет до сих пор, и будет воевать до последнего вздоха.

Когда началась война, вам было 6 лет. Каким вам помнится то время?

Село наше, Гредякино, Белгородской области, было казацким. К сожалению, так и не довелось побывать там снова – это моя несбыточная мечта. Помню, как бегали в лес собирать траву, чтобы накормить нашу корову, Тамарку. Кстати, удивительное у нее было имя, непонятное: на селе все - Мани, Кати, Клавы, но одна Тамара на всю деревню, и та – корова. Однажды идем с гречичного поля, где почему-то росло много повилики, и вдруг останавливаемся. По дороге, которая разделяла поле и деревню, идут танки. Я не знала тогда, что это за огромные машины, и не испугалась - только подумала, как долго придется ждать, пока они проедут. Техника все шла и шла, бесконечным потоком. И тут внезапно остановилась. Видно, кто-то отдал приказ, чтобы нас пропустили. Вот так для меня началась война.

По самой широкой улице шли беженцы. И все, кто хотел или мог, приглашали их в дом. Война еще не тронула нас, и жили мы неплохо. Мама была хозяюшкой, работала в тракторной бригаде поваром и пекла удивительные пирожки с картошкой. В наш дом вошла женщина с сыном. Мама пригласила их к столу, вынесла огромную миску с пирожками. Мальчик, мой ровесник, спрашивает: «Это все нам?» Мама отвечает: «Да, конечно». А он отказывается. И так и не взял ни одного пирожка до тех пор, пока ему не положили в тарелку. Это очень тронуло маму. Мальчик был «курчавый», как у нас говорили на селе, и кожей темнее, чем все мы – должно быть, еврей, как я сейчас понимаю.

Однажды по селу шел табун скота. Мой брат-школьник и его ровесники поймали бычка, пытались зарезать его, но не  сумели.  Поднялся крик, нам было нестерпимо жалко бычка. Он, бедняга, побегал немного и упал. Но я того бычка забыть не могу и благодарна ребятам  бесконечно. Когда начался страшный голод, бычья  шкура висела на чердаке, высохшая. Мама отрезала от шкуры по лоскутку и варила вкусную похлебку.

В нашем саду росла очень красивая яблоня. Когда узнали, что скоро придут немцы, содрали с нее все плоды, до последнего. Пусть они были недозревшими, но нестерпима была даже мысль о том, что наши яблоки могут достаться врагу. Помню бомбёжку: у нас был погреб – обычная яма, которая накрывалась досками. Мы спрятались там, и туда же запрыгнули два солдата, начали стрелять. Самолеты идут на бреющем полете, а бойцы стреляют, кричат и машут руками. Одна из женщин осадила солдат, показав на нас, детей: «Вы же всех погубите!» Выстрелы прекратились.

Позже в нашем доме поселились немцы. В селе стояла тишина - часть была спокойная, степенная, никакого мародерства. Они даже угощали нас, и тогда я впервые узнала вкус кофе.  Они пробыли в селе недолго. Им на смену пришла другая часть, в которой были мадьяры, румыны, поляки.  Вот тогда начался ужас, пытки. На  площадке перед школой установили виселицу.
Когда кончились  оккупация, для нас война продолжалась. В начале лета, когда цвела акация и черёмуха, хоронили погибших. До сих пор, столько лет спустя, мне чудится в аромате этих цветов запах тлена. Каждый год, когда под нашим окном зацветает акация, я снова ощущаю этот запах.

Папа вернулся с фронта невредимым. Принес Благодарственное письмо Верховного Главнокомандующего, чем мы все очень гордились, а в вещмешке - огромные сапоги, не меньше 46 размера. Кто первым из детей просыпался, тот и таскал ту обувь целый день.

В 1946 году была засуха. Папа и сестра опухли от голода, а мы с мамой и братом высохли, будто из концлагеря вернулись. Весной 1947 перебрались к дальним родственникам, в Казахстан, в маленький  шахтерский город Ленгер.

Какими были первые послевоенные радости?

Радостей не было еще долго. И жить было, наверное, непросто. В Ленгере я продолжала учебу. Как-то раз учительница дала мне пять рублей, на еду. Я решила купить что-нибудь для папы: он тогда устроился на работу в угольную эстакаду, и очень уставал. На базаре купила 5 тоненьких блинчиков. Завернули их в исписанную бумагу. И я, такая гордая, отправилась с обедом к папе. Но до того хотелось есть, что не сдержалась, и начала отщипывать по кусочку от каждого блинчика.  Когда пришла и развернула бумагу, увидела: остались маленькие кружочки, общипанные со всех сторон. Папа тогда заплакал. Помню светлые бороздки на его перепачканных угольной пылью щеках.

Однажды одноклассницы пригласили меня на какой-то пионерский праздник. И родители даже смогли дать мне немного денег – ведь надо же на праздник скинуться. А перед самым началом подошла одна из девочек и говорит: «Марийка, ты нам нравишься, но ты очень плохо одета». Не состоялся праздник. Потом началась комсомольская юность.


Тогда вы стали журналистом?

В 153 годовщину со дня рождения Пушкина, 6 июня 1952 года, меня приняли корректором в городскую газету «Ленгерский рабочий». Видать, оказалась самой грамотной. Тогда же, в 16 лет, вышла замуж. Он был молодым специалистом, видный парень, приехал в Ленгер на работу по распределению. А я участвовала в художественной самодеятельности, читала стихи, вела концерты. Как-то раз объявляю номер: «Молдовеняска!» А вместо танца вышел какой-то певец. Зал хохочет, а симпатичный молодой человек смотрит на меня, улыбается. Так и познакомились. По сей день вместе. Также неожиданно, кстати, произошло мое знакомство с Молдовой. Мужа призвали в школу офицеров запаса, а мне велел с новорожденным сыном Вовой ехать к его родителям, на Урал. Всё складывалось хорошо, я продолжала работать в газете, муж отслужил, начал работать по специальности в шахте. У нас родилась дочь.

Но на Урале случилась беда: взрыв, авария на ядерном комбинате «Маяк» 29 сентября 1957 года. Наша дочка, Ирка, родилась 18 сентября, и была здоровой девочкой, как нам тогда казалось. Мои ровесницы рожали детей с одной рукой или ногой, с заячьей губой – всё последствия радиации. У Иры нашли белокровие. Причем случайно, и потому вдвойне страшно. Тогда у меня началась новая война. Однажды соседка заметила, что Ирка плохо ходит: оказалось, вывих тазобедренных суставов. Поехали в Свердловск, чтобы делать операцию. Там встретились с великолепным доктором – ортопедом Бертой Моисеевной Эйдельштейн, которая сказала: «Езжайте домой. У девочки острый лейкоз». Помню, она пообещала тогда, что с радостью примет нас, когда выздоровеем. Как только вернулись, положили Иру в больницу, а там проговорились, что девочке осталось жить месяца три. Мы с мужем выкрали ребенка из больницы: не могли позволить ей эти три месяца быть не дома. Мы продали все, вплоть до письменного стола, чтобы покупать Ирке яблоки и апельсины – ничего другого она не ела.

Вова, старший сын,  ревновал нас к сестре. Однажды вытащил из буфета все яблоки, которыми кормили Иру, чтобы во дворе мальчишек угостить. Я ему кричу: «Что ж ты делаешь, зачем? Ирка больная, а ты…» А он мне отвечает: «Если она так долго болеет, то почему не умирает?» Наверное, маленькая Ира слышала это, запомнила. Теперь они взрослые, заботятся друг о друге, видятся, но до сих пор не дружат.

Меня тогда назначили ответственным секретарем в городской газете, потом – заведующей отделом промышленности и строительства. Училась в Высшей партийной школе. Михаил Яковлевич,  редактор газеты  и мой учитель журналистики и жизни, все не мог понять, почему ко мне  все так хорошо относятся, шахтеры статьи хвалят. Помню, говорил: «Не может быть, чтобы человека все так любили и уважали. Ты живешь неправильно!» Знаете, тогда совсем по-другому работала пресса. Пристально следили за действенностью печати, и если кто-то написал критический материал, сделал замечание в статье – обязательно нужно было проследить за тем, что было сделано для решения проблемы. После одной очень острой  статьи мне предложили работать в горкоме партии - смелых газетчиков ценили.

За больной Ирой тогда ухаживала моя мама, которая приехала из Ленгера, чтоб провести время с внучкой. Она стала кормить девочку по-своему, понемногу, кусочками масла, какие-то травяные чаи готовила. И однажды звонит мне на работу, чуть ли не кричит в трубку: «Марийка, Ирка пукнула!» Это означало, что еда, наконец-то, стала усваиваться. Потом мы опять поехали в Свердловск, к Берте Моисеевне, которая виртуозно провела операцию, и Ира пошла на поправку. Но появились осложнения, начался фурункулёз, и нужно было спасать ребенка, увозить с Урала ближе к воде,  к солнцу.


Так вы и попали в Молдову?

Да, так и попали. По приезду в Кишинев приняли меня в отделе ЦК Компартии Молдавии. Сказали, что есть вакансии в Чимишлии и Дубоссарах. Я не знала, что выбрать, назвала наугад Чимишлию. А секретарь шепчет: «Лучше Дубоссары». Мать двоих детей, газетчик, закончивший высшую партийную школу - и не имеет понятия, где находятся Дубоссары. Приехали в никуда и сразу отправились на Днестр, на пляж. В первую ночь нас приютили цыгане, добрейшие люди. Вот только на следующее утро все чесали головы – подхватили вшей.

Сначала я работала заведующей отделом  партийной жизни  в газете «Знамя победы», потом  стала ее редактором. Я очень любила свою газету и никуда не хотела уходить, когда вновь пригласили на партийную работу, теперь уже секретарем райкома партии. И опять меня хватило только на три года. Попросилась на работу по специальности, в республиканскую газету. Оттуда перевели редактором районной газеты в новый Григориопольский район. А  еще через три года позвали в сектор печати писем ЦК партии, потом в сектор писем. Служба в секторе писем была невероятно тяжелой и серьезной: надо было каждый день читать бесчисленные жалобы и том, как кого-то обманули, и о том, что у кого-то забрали квартиры,  безошибочно определять заявления по отделам, докладывать руководству результаты проверок и, самое главное, брать особенно тревожные письма на контроль. Пусть сейчас говорят, что тогда была бюрократия, и на людей никто не обращал внимания, но я-то знаю – ни одно письмо, наполненное болью и печалью, не было забыто.

Недавно ходила по рынку и меня окликнула женщина. Ласково здоровается, знакомит с дочерью, приехавшей в отпуск из Италии, и говорит: «До сих пор никто не верит, что мы получили квартиру благодаря вам! Говорят, дали взятку. А я вам даже цветов не подарила!» Думаю, мне нередко удавалось помогать людям из-за уральской и ленгерской «закваски». Я еще тогда знала, что, раз взялся, надо довести помощь до конца, сделать ее настоящей. Ведь там, на другом конце ниточки, кому-то больно. Так же, как было больно мне.

Сейчас, уже почти два с половиной  десятка лет, с восторгом работаю в Обществе слепых. Попала туда случайно, в 1991 году по газетной работе, прочитав тревожный материал председателя Общества о том, что им остается только распродать все имущество и распустить Общество. Мы, в газете «Независимая Молдова», взялись за работу отчаянно, убежденные, что состояние Общества слепых зависит  лишь от нас. Конечно, переоценивали свои силы. Сейчас далеко не так, как прежде, с эффективностью критических материалов. Я задыхалась от слёз, от жалости к слепым, а когда пришло восхищение ими, пошла к ним на работу. Теперь понимаю: действительно, случайности не случайны. Знаете, наверное, я впервые так, от начала до конца, рассказала свою жизнь.

Журналист: Шура Ускова
Фотограф: Женя Мотасов

allfun

Еще Люди