Рассказы

Вуди Аллен "Кара"

Вуди Аллен "Кара"

Читать - это классно. Мы решили создать новую рубрику, в которой собираемся делиться с вами произведениями, достойными вашего внимания.


Что Конни Чейзен, на которую мне было суждено положить глаз, ответила взаимностью, стало чудом, не имеющим аналогов в истории западной части Центрального парка. Стройная блондинка с высокими скулами, актриса, умница, она кружила головы, оставаясь безнадежно неприступной, а обаяние ее живого ироничного ума состязалось с притягательностью распутной влажной чувственности, таившейся в каждом изгибе, и всякий молодой человек на той вечеринке понимал, как отчаянно не хватает в его жизни этой девушки. Что она остановит взгляд на мне, Харольде Коэне, тощем носатом драматурге и паникере двадцати четырех лет от роду, было non sequitur , сравнимо только с рождением восьмерых однояйцевых близнецов. Да, я свободно острю и произвожу впечатление интересного собеседника, но удивительно, как быстро и точно сумело распознать мои скромные достоинства это безукоризненно сложенное виденье!

- Ты просто чудо, - сказала она после часового обмена флюидами, когда мы прислонились к книжным полкам, оставив вальполичеллу и закуски. - Надеюсь, ты соберешься мне позвонить.

- Позвонить? Я мечтал бы прямо сейчас увести тебя отсюда.

- Конец света, - сказала она с кокетливой улыбкой. - Честно говоря, не думала, что произвожу на тебя впечатление.

Я постарался сохранить непринужденный вид, но кровь хлынула по артериям в известных направлениях. Я покраснел - вечная история.

- Я думаю, ты просто ураган, - сказал я, и она покраснела даже еще сильнее.

Вообще-то я не совсем был готов к немедленному согласию. Мое подогретое вином нахальство было лишь попыткой подготовить почву, чтобы однажды, когда я на самом деле предложу перейти в спальню, это не стало полной неожиданностью и не разрушило невыносимо платонической близости. Но оказалось, мне, такому осторожному, любимой жертве неврозов и угрызений совести, принадлежит эта ночь. С пути, который свел нас с Конни Чейзен, свернуть было невозможно, и через час мы метались в самозабвенном па-де-де среди простыней, подчиняясь нелепой хореографии любовной страсти. Никогда прежде у меня не было такой бурной и успешной ночи любви, и потом, когда Конни лежала в моих объятьях утоленная и обессилевшая, я размышлял, как именно судьба собирается взимать свои неотвратимые налоги. Суждено ли мне вскоре ослепнуть? Или стать паралитиком? Какой кошмар предстоит взять на себя Харольду Коэну, чтобы миры смогли продолжить гармоничный круговорот? Но пока это было делом будущего.

Первый месяц прошел без осложнений. Мы с Конни изучали друг дружку и наслаждались каждым открытием. Она оказалась понятливой, пылкой и чуткой, ее воображение раскованным, а познания многочисленными и разнообразными. Она была способна рассуждать о Новалисе и цитировала "Ригведу". Знала наизусть тексты всех песен Кола Портера. В постели не признавала запретов и любила эксперименты, - настоящее дитя будущего. В поисках недостатков приходилось придираться к мелочам. Скажем, она бывала по-детски капризна. Каждый раз в ресторане, выбрав блюдо, передумывала, и обязательно когда уже было неловко менять заказ. И всегда сердилась, когда я объяснял ей, что это не очень хорошо по отношению к официанту и шеф-повару. Через день меняла диеты, всей душой предаваясь одной, а потом отвергая ее в пользу какой-нибудь новомодной теории похудания. Хотя нельзя сказать, что у нее был лишний вес. Как раз наоборот. Ее фигуре могли позавидовать манекенщицы из "Вог". Но комплекс неполноценности, изумивший бы даже Кафку, доводил ее до мучительных приступов самокритики. Тогда она называла себя жалким ничтожеством, бездарью, которой нечего лезть в актрисы и тем более браться за Чехова. Мои возражения действовали более-менее ободряюще, и я слагал всё новые гимны ее душе и телу, понимая, впрочем, что, если б не ее собственная целеустремленность, никакие доводы бы не помогли.

Волшебная сказка закончилась в один день, примерно через полтора месяца, из-за беспечности Конни. Ее родители устраивали пикник в Коннектикуте, и мне предстояло наконец познакомиться с семейством Чейзенов.

- Папа - класс, - с уважением рассказывала Конни. - И в отличной форме. И мама прелесть. А твои?

- Прелесть... я бы не сказал, - признался я.

Честно говоря, я не очень высоко оценивал внешние достоинства моих близких, сравнивая родственников по материнской линии с культурами, какие обычно разводят в чашке Петри. У меня были напряженные отношения с родней, мы вечно доставали друг друга, воевали, хотя все-таки оставались близки. Ни одно ласковое слово ни разу не сорвалось с их уст - ни на моей памяти, ни, подозреваю, с тех пор, как Господь поставил свой завет с Аврамом.

- Мои не ссорятся, - сказала Конни. - Они попивают, но очень обходительны. И Дэнни тоже милый. (Ее брат.) Правда, странноватый, но ласковый. Он сочиняет музыку.

- Мне уже не терпится их увидеть.

- Главное, чтоб ты не втрескался в мою сестренку, Линдсей.

- А как же.

- Младше меня на два года, страшно заводная и сексуальная. Всех сводит с ума.

- Звучит интригующе, - сказал я.

Конни погладила меня по щеке.

- Надеюсь, она тебе понравится не больше, чем я, - произнесла она полушутливым тоном, позволившим высказать опасения столь изящно.

- Можешь не беспокоиться, - заверил я.

- Правда? Даешь слово?

- Вы соперницы?

- Да нет. Мы любим друг дружку. Но у нее совершенно ангельская мордашка и аппетитная фигурка. В маму. И при этом довольно приличный IQ и колоссальное чувство юмора.

- Ты прекрасна, - сказал я и поцеловал ее.

Но, сознаюсь, до конца того дня меня не покидали мысли о Линдсей Чейзен. Двадцать один год. Боже мой, думал я, а если это и вправду настоящий вундеркинд? Что если это на самом деле такое чудо, как описывает Конни? Мог ли такой слабак, как я, не затрепетать при одной мысли о сладких девичьих запахах и звонком хохоте сногсшибательной чистопородной американки из Коннектикута по имени Линдсей - а имя? - и не перевести хоть и завороженный, но не зашоренный же взгляд с Конни на юную шалунью? В конце концов, я был знаком с Конни всего полтора месяца, и хотя мне было с ней чудесно, влюблен я, в сущности, не был. Впрочем, эта Линдсей должна была оказаться поистине сказочно хороша, чтобы я различил свежее дуновенье в урагане радости и страсти, превратившем эти полтора месяца в сплошной праздник.

В тот вечер я любил Конни, но, когда заснул, в мои сны прокралась Линдсей. Сладкая малышка Линдсей, восхитительная студенточка с личиком кинозвезды и повадками принцессы. Я метался, ворочался и проснулся среди ночи со странным волнением и дурными предчувствиями.

Наутро все грезы рассеялись, и после завтрака мы с Конни отправились в Коннектикут, захватив вина и цветов. Мы катили по осенним дорогам, слушали Вивальди на УКВ и обсуждали сегодняшнюю рубрику "Культура и отдых". И только подъезжая к воротам чейзеновских владений, я снова подумал, произведет ли на меня впечатление запретная сестренка.

- А приятель Линдсей будет? - спросил я шпионским фальцетом.

- У них все кончено, - ответила Конни. - Она меняет их как перчатки. Роковая женщина.

Хм, подумал я, сестренка еще и общительна. Но неужели она вправду прелестнее Конни? Это трудно было вообразить, но я решил быть готовым к любым неожиданностям. К любым, кроме, конечно, той, что случилась этим ясным, свежим воскресным днем.

Мы с Конни присоединились к пикнику. Было полно харчей и выпивки. Переходя от одного светского кружка к другому, я перезнакомился с ее родней, и хотя сестренка вполне соответствовала описаниям - хорошенькая, игривая, я с удовольствием поболтал с ней, - я не предпочел бы ее Конни. Из сестер старшая привлекала меня больше. Но в тот день мое сердце разбила совсем другая женщина - их потрясающая мать, Эмили.

Эмили Чейзен, пятьдесят пять лет, энергичная, загорелая, прекрасное лицо пионерки Дикого Запада, волосы с проседью убраны назад, сочные упругие округлости выступают безукоризненными арками, как у Бранкузи. Соблазнительная Эмили, чья широкая белозубая улыбка и громкий грудной смех сочетались так неотразимо, тепло и заманчиво.

Что за порода! - думал я Что за первоклассные гены у этого семейства! И какие стойкие, судя по тому, что Эмили Чейзен вела себя со мной так же свободно, как ее дочь. Я не отходил от Эмили ни на минуту, и ей явно нравилось болтать со мной, совершенно не заботясь о других новоприбывших гостях. Мы говорили о фотографии (ее хобби) и о книгах. Она сейчас читала, с наслаждением, одну вещь Джозефа Хеллера. Она находила ее очень забавной и, с очаровательным смехом наполняя мой бокал, сказала: "Господи боже, вы,евреи, и вправду совершенно невероятны". Невероятны? Знала бы она Гринблатов. Или чету Шарпштейнов - это папины друзья. Или еще лучше - моего племянничка Тову. Невероятны? Ну, они милы, но что уж такого невероятного в этих вечных спорах о том, как лучше бороться с запором или на каком расстоянии смотреть телевизор?

Мы с Эмили бесконечно говорили о фильмах, мы обсудили мои театральные планы и ее новое увлечение - составление коллажей. У нее безусловно были недюжинные творческие и интеллектуальные способности, но по той или иной причине они не проявились. Притом она явно не тяготилась своим образом жизни, и они с Джоном Чейзеном, постаревшим парнем из тех, с кем можно пойти в разведку, обнимались и выпивали на пару, как молодые влюбленные. Нет, правда: по сравнению с моими стариками, которые совершенно необъяснимым образом жили вместе уже сорок лет (вероятно, назло друг дружке), Эмили и Джон выглядели дуэтом воздушных гимнастов из дружной цирковой династии Лунтс. Моим не удавалось обсудить даже погоду без того, чтоб тут же не начались взаимные обвинения, упреки, только что не стрельба.

Когда пришло время уезжать, мне стало грустно, и на обратном пути все мои мысли занимала Эмили.

- Милые, правда же? - спросила Конни по дороге в Манхэттен.

- Очень, - согласился я.

- Папа ведь чудо, правда? Просто потрясный.

- М-м-м.

Честно говоря, мы с ее папой не обменялись и десятью словами.

- А мама прекрасно выглядит. Давно не видела ее в такой форме. Тем более что она после гриппа.

- Она удивительная.

- Мне нравятся ее фотографии и коллажи, - сказала Конни. - Жаль, отец не поощряет ее, он очень старомоден. Он просто не понимает, как можно заниматься искусством. И никогда не понимал.

- Действительно, жаль, - сказал я. - Надеюсь, это не слишком отравляло ей жизнь.

- Еще как отравляло, - ответила Конни. - Ну а Линдсей? Влюбился?

- Она очень мила. Но до тебя ей далеко. Другой класс. По крайней мере на мой вкус.

- Ты меня успокоил, - сказала Конни смеясь и уткнулась мне в щеку. Не мог же я, гнусная тварь, сообщить ей, что хочу снова увидеться с ее фантастической мамашей. Но даже пока я сидел за рулем, мой мозг жужжал и мигал, как ЭВМ, пытаясь состряпать какой-нибудь план, чтобы еще раз встретиться с этой сногсшибательной женщиной. Если бы меня спросили, чего я жду от этой встречи, я бы, честное слово, не знал, что сказать. Но я точно знал, ведя машину сквозь холодную осеннюю ночь, как сейчас надо мной хохочут Фрейд, Софокл и Юджин О'Нил.

В следующие несколько месяцев мне удалось повидаться с Эмили Чейзен не один раз. Обычно это бывали невинные развлечения втроем: мы с Конни встречали ее в городе и отправлялись в музей или на концерт. Пару раз, когда Конни оказывалась занята, я придумывал что-нибудь для Эмили сам. Конни была в восторге: ее мать и ее любовник смогли подружиться. Еще пару раз я ухитрялся подстроить безукоризненно случайную встречу с Эмили, которая совершенно стихийно перетекала в прогулку либо в легкую выпивку. Я с одобрением выслушивал ее творческие замыслы, понимающе смеялся шуткам, и было совершенно ясно, что Эмили по душе мое общество. Мы говорили о музыке, о литературе, о жизни - мои наблюдения никогда не оставляли ее равнодушной. И при этом было совершенно ясно, что она даже отдаленно не видит во мне никого, кроме нового приятеля. А если и видит, то ни за что этого не обнаружит. Да и на что я мог рассчитывать? Я жил с ее дочерью. Благопристойное сожительство в цивилизованном обществе, где соблюдаются определенные табу. В конце концов, что я себе воображал? Что она развратная вамп из немецких фильмов и примется соблазнять любовника собственной дочери? Честно-то говоря, я уверен, что потерял бы всякое уважение к Эмили, признайся она в своих чувствах ко мне или дай хоть малейший повод усомниться в ее недоступности. И все же я совершенно потерял голову. Моя страсть измучила меня, и вопреки всякой логике я молил судьбу ниспослать хоть малюсенький намек на то, что брак Эмили не столь идеален, как кажется, или что, отчаянно сопротивляясь, она все-таки по уши в меня влюбилась. Я даже подумывал о дерзких, агрессивных шагах, но огромные заголовки передовиц в бульварной прессе возникали перед внутренним взором, и я остерегался любых действий.

Я изнывал, мне ужасно хотелось рассказать Конни о своем смятении, открыть ей все и просить у нее помощи, чтобы вместе развязать мучительный узел, но боялся спровоцировать небольшое побоище. И вместо того чтобы проявить мужественную честность, как хорек, вынюхивал хоть что-нибудь, что могло бы рассказать об отношении Эмили ко мне.

- Я водил маму на выставку Матисса, - сообщил я однажды.

- Знаю, - сказала Конни. - Она в восторге.

- Ей повезло в жизни. Она выглядит совершенно счастливой. Удачный брак.

- Да.

Пауза.

- Ну, и... она тебе что-то рассказывала?

- Сказала, что вы потом чудесно поболтали. О ее фотографиях.

- Точно. - Пауза. - А еще? Обо мне? В смысле, я чувствую... Может, я начинаю ей надоедать?

- Да что ты, нет. Она тебя обожает!

- Правда?

- Дэнни проводит все больше времени с отцом, и ты в каком-то смысле заменяешь ей сына.

- Сына? - разочарованно переспросил я.

- Я думаю, маме хотелось бы, чтобы сын так же интересовался ее занятиями, как ты. Чтобы он был ей настоящим другом. И более склонен к размышлениям. Лучше понимал ее творческую натуру. Я думаю, ты для нее играешь именно такую роль.

В тот вечер я в гадком настроении сидел перед телевизором рядом с Конни, а мое тело рвалось с исступленной нежностью прижаться к женщине, которая явно считала меня не более опасным, чем собственный сынок. Или нет? Может, все это только домыслы Конни? Разве Эмили не была бы потрясена, узнай она, что мужчина, который значительно ее младше, находит ее великолепной, сексуальной, привлекательной и мечтает вступить с ней в отношения, мало похожие на родственные? Разве так уж невозможно, чтобы женщина ее лет, в особенности если она не встречает в муже отклика на глубинные потребности ее души, благосклонно отнеслась к пылкому влюбленному? И не придаю ли я с моими мещанскими предрассудками слишком большого значения тому обстоятельству, что живу с ее дочерью? В конце концов, случаются и более невероятные истории. Естественно, среди художественно одаренных натур. Мне необходимо было еще раз все взвесить и покончить с сомнениями, которые уже превратились в одержимость. Еще чуть-чуть, и я бы не выдержал; пришло время либо действовать, либо выкинуть все из головы. Я решил действовать.

Победоносные кампании прошлого подсказали наилучшую стратегию. Следовало заманить Эмили в "Трейдер Викс"4, укромную сумрачную полинезийскую пещеру наслаждений, где в многообещающих темных уголках обманчиво легкие ромовые коктейли быстро выпускали разъяренное либидо из его темницы. Пара "Май-Тай", и сдается любая. Рука на колене. Внезапный неумолимый поцелуй. Переплетенные пальцы. На чары волшебного пунша можно положиться, осечек не бывало. А если ошеломленная жертва отстранялась, высоко подняв брови, можно было изящно дать задний ход, списав все на воздействие туземных напитков. "Прости меня, - мог оправдаться я, - у меня поехала крыша от этого зелья. Не соображаю, что творю".

Все, время светской болтовни прошло, думал я. Я люблю сразу двух - не такая уж невиданная ситуация. Они оказались дочкой и матерью? Тем заманчивее! Я был близок к нервному срыву. Меня переполняла самоуверенность; но, вынужден признать, в конце концов все произошло не совсем так, как было задумано. Да, однажды холодным февральским днем мы с Эмили действительно зашли в "Трейдер Викс". И мы смотрели друг другу в глаза, потягивая из высоких бокалов белые пенистые напитки, в которых под маленькими соломенными зонтиками плавали кусочки ананаса, и жизнь виделась нам во все более розовом свете - но этим дело и ограничилось. Ограничилось потому, что, хотя моим природным инстинктам была предоставлена свобода, я понял, что сломаю Конни жизнь. И моя грязная совесть - а вернее, возвратившийся здравый смысл - не позволили мне отработанным движением положить руку на колено Эмили Чейзен и удовлетворить свои темные страсти. Я вдруг осознал, что я просто безумный фантазер, который на самом деле любит Конни и ни за что не станет рисковать, чтобы не причинить ей боли, - и пришел в себя. Да-да, Харольд Коэн оказался более приличным типом, чем можно было предположить. И любил свою подружку гораздо сильнее, чем он сам считал. Историю с Эмили Чейзен следовало сдать в архив и забыть навсегда. Как ни мучительно было подавить влечение к матери Конни, я полагался на рассудок и здравый смысл.

В завершение чудесной встречи, апогеем которой должен был стать яростный поцелуй сочных, манящих губ Эмили, мне подали счет, и я сказал себе: кончено. Смеясь, мы вышли на улицу, заметал снежок, я проводил Эмили до ее машины и смотрел, как она уезжает в Коннектикут; мне же предстояло вернуться домой к ее дочери с новым, более глубоким чувством к той, что по ночам делила со мной постель. Жизнь действительно сущий хаос, думал я. Чувства так непредсказуемы. Как могут люди прожить вместе сорок лет? Вот настоящее чудо, не то что заставить расступаться воды Красного моря, хотя мой отец по наивности считает последнее большим достижением. Я поцеловал Конни и признался в глубине своих чувств. Она ответила тем же. Мы легли.

Наплыв, как выражаются в кино; несколько месяцев спустя. Конни больше не может спать со мной. И почему же? Я сам навлек на себя эту беду, как протагонист в греческой трагедии. Наш секс стал мало-помалу портиться довольно давно.

- Что случилось? - спрашивал я. - Я что-то делаю не так?

- Господи, нет, ты ни в чем не виноват. Черт!

- Ну что? Скажи мне.

- Просто я не настроена, - отвечала она. - Может быть, нам не следует каждую ночь?

"Каждая ночь" на самом деле случалась лишь несколько раз в неделю, а вскоре и того реже.

- Я не могу, - виновато говорила Конни, когда я пытался проявить инициативу. - У меня сейчас трудный период.

- Какой трудный период? - с подозрением спрашивал я. - У тебя кто-то есть?

- Конечно нет.

- Ты меня любишь?

- Да. К сожалению.

- Так в чем же дело? Что случилось? И лучше не становится, становится только хуже.

- Я не могу спать с тобой, - наконец призналась Конни однажды ночью. - Ты напоминаешь мне моего брата.

- Что?

- Ты напоминаешь мне Дэнни. Не спрашивай почему.

- Твоего брата? Ты шутишь, что ли?

- Нет.

- Но ему же двадцать три года, он блондин, он чистокровный американец, он служит в юридической конторе у вашего отца - чем я его напоминаю?

- У меня чувство, что я ложусь в постель с собственным братом. - Она заплакала.

- Хорошо, хорошо, не надо плакать. Что-нибудь придумаем. Я только приму аспирин и лягу. Как-то неважно себя чувствую.

Сжимая пульсирующие виски, я изображал полное недоумение, но, конечно, было ясно: Конни ощутила во мне что-то братское из-за наших близких отношений с Эмили. Судьба принялась за сведение счетов. Я был обречен на танталовы муки: стройное, загорелое тело Конни лежало в десяти сантиметрах, но стоило протянуть руку, как классическое идиотское "Эй" останавливало меня. В необъяснимом распределении ролей (что так типично для наших душевных драм) мне неожиданно досталась роль брата героини.

Следующие месяцы ознаменовались разнообразными фазами мучений. Сначала пытка воздержанием. Затем признание самим себе, что положение не улучшается. При том мои старания быть чутким и терпеливым. Я вспоминал, как однажды в колледже потерпел неудачу с хорошенькой однокурсницей исключительно потому, что какой-то поворот ее головы вдруг напомнил мне тетю Ривку. Та девушка была гораздо симпатичнее тетки из моего детства, похожей на белку, но мысль, что я буду заниматься любовью с маминой сестрой, бесповоротно погубила свидание. Я понимал, каково Конни, но сексуальная неудовлетворенность накапливалась во мне и искала выхода. Через какое-то время я уже не мог удержаться от язвительных замечаний, а чуть позже - от острого желания спалить дом дотла. И все-таки старался держать себя в руках, пытаясь выбраться из бури безрассудства и сохранить наши, в остальном хорошие, отношения с Конни. Мой совет сходить к психоаналитику наткнулся на глухую стену, ибо не было ничего более чуждого ее коннектикутскому воспитанию, чем выдумки венских евреев.

- Спи с другими. Что я могу еще предложить? - посоветовала она.

- Я не хочу спать с другими. Я люблю тебя.

- И я тебя люблю. Ты же знаешь. Но я не могу ложиться с тобой в постель.

Я в самом деле был не из тех, кто норовит переспать с каждой встречной, и, если не считать несостоявшегося приключения с Эмили, ни разу не изменял Конни. Конечно, меня посещали естественные фантазии о всяких случайных женщинах - о какой-нибудь актрисе, или стюардессе, или глазастой старшекласснице, - но никогда бы я не изменил любимой. И не потому, что не было случая. Попадались женщины весьма настойчивые, даже агрессивные - но я был предан Конни. Тем более в дни тяжких испытаний ее импотенцией. Разумеется, мне приходило в голову снова взяться за Эмили, с которой мы по-прежнему виделись то втроем с Конни, то наедине - невинные дружеские встречи, - но я понимал, что, разворошив угли, которые с таким трудом сумел погасить, сделаю несчастными всех.

При этом я не скажу, что Конни оставалась мне верна. Нет, как ни печально, по крайней мере несколько раз она попадалась в коварные вражеские силки и втайне от меня делила ложе с актерами. Да и с драматургами тоже.

- Ну что ты от меня хочешь услышать? - плакала она, когда однажды к трем часам ночи я заставил ее запутаться в противоречивых алиби. - Я делаю это, только чтобы убедиться, что я не какая-то извращенка. Что я в состоянии спать с мужчиной.

- С любым, кроме меня! - Я был взбешен такой несправедливостью.

- Да. Ты напоминаешь мне моего брата.

- Я не хочу больше слушать эту чушь.

- Я же сказала тебе - спи с другими.

- Я старался не делать этого, но похоже - придется.

- Пожалуйста. Начинай. Это какое-то проклятье! - Она зарыдала.

Это и в самом деле было проклятье. Ну а что же еще, если двое любят друг друга, но вынуждены расстаться из-за почти комического недоразумения? Совершенно ясно, что я сам навлек на себя эту кару, сблизившись с матерью Конни. Наверное, это расплата за уверенность, что я смогу соблазнить Эмили Чейзен и переспать с ней, нагулявшись с ее дочерью. Грех гордыни, судя по всему. Я, Харольд Коэн, уличен в гордыне. Я, никогда не ставивший себя выше грызуна, приговорен за самонадеянность. Непостижимо.

И все-таки мы расстались. Превозмогая боль, мы остались друзьями и пошли каждый своим путем. Правда, нас разделяло всего десять домов и мы ежедневно разговаривали по телефону, но прежние отношения кончились. И вот тогда, только тогда я стал понимать, как же на самом деле я любил Конни. Сполохи отчаянья и страсти разрывали Прустову мглу душевной муки, в которой я жил. Я вспоминал заветные мгновенья нашего счастья, наши бесподобные любовные игры и плакал в одиночестве посреди огромной пустой квартиры. Я попробовал было встречаться с женщинами, но оставался безнадежно холоден. Юные поклонницы и секретарши, потянувшиеся караваном через мою спальню, только опустошили меня; это было еще хуже, чем одинокий вечер с хорошей книгой. Мир утратил свежесть и перспективу - так, мерзкое сумрачное местечко. Пока однажды я не узнал потрясающую новость: мать Конни ушла от мужа, и они разводятся. Ну надо же, думал я, а сердце мое впервые за долгое время билось быстрей обычного, мои старики воюют, как Монтекки и Капулетти, и прожили вместе всю жизнь. Предки Конни потягивают мартини и нежно обнимаются, а потом - бац - подают на развод.

План был ясен. Полинезийская пещера. Теперь на нашем пути не может возникнуть никаких ловушек. Конечно, немного неловко, что у меня был роман с Конни, но теперь это уже не такое препятствие, как раньше. Теперь мы просто два свободных существа. Мои чувства к Эмили Чейзен, все это время, конечно, тлевшие под пеплом, вспыхнули снова. Пускай жестокая судьба и разлучила меня с Конни, ничто не помешает мне завоевать ее маму.

В мощном порыве тайной гордыни я позвонил Эмили и условился о встрече. Через три дня мы сидели в людном сумраке моего любимого полинезийского ресторана, и, расслабившись после третьей бахии, она излила душу, рассказав мне все о гибели своего брака. Когда она заговорила о том, что хочет начать новую жизнь, менее замкнутую и более творческую, я поцеловал ее. Да, она отстранилась, но не вскрикнула. Она растерялась, но я признался в своих чувствах к ней и поцеловал опять. Она была смущена - но не вскочила в ярости из-за стола. После третьего поцелуя я понял, что ей не устоять. Она тоже. Я привез ее к себе домой, и мы любили друг друга. Наутро, когда чары пунша рассеялись, она по-прежнему казалась мне великолепной, и мы снова любили друг друга.

- Я хочу, чтоб ты стала моей женой, - сказал я, глядя на нее затуманенными обожанием глазами.

- Серьезно?

- Да, - ответил я. - На меньшее я не согласен.

Мы целовались, завтракали и смеясь строили планы. В тот же день я рассказал обо всем Конни. Я готовился к взрыву, но его не произошло. Я предвкушал разные реакции - от презрительной насмешки до нескрываемого бешенства, - но Конни восприняла известие с восхитительным спокойствием. Она сама в то время вела бурную жизнь, встречалась с несколькими интересными мужчинами и очень беспокоилась о будущем своей матери после развода. И вот внезапно появляется юный рыцарь и берет на себя все заботы о прекрасной даме. Рыцарь, у которого по-прежнему превосходные дружеские отношения с Конни. Это был добрый для всех поворот судьбы. С Конни снимается вина за мои адовы муки. Эмили будет счастлива. Я буду счастлив. Да, Конни восприняла известие со свойственными ей легкостью и юмором. Мои же родители проследовали прямо к окну своей квартиры на шестом этаже, но не могли решить, кому выбрасываться первым.

- Это неслыханно, - рыдала мама, с зубовным скрежетом раздирая на себе одежды.

- Он ненормальный. Ты идиот. Ты ненормальный, - повторял бледный потрясенный отец.

- Пятьдесят пять и шикса, - стонала тетя Роза, хватая нож для бумаг и поднося его к глазам.

- Я люблю ее, - протестовал я.

- Она тебя в два раза старше! - орал дядя Луи.

- Ну и что?

- То, что этому не бывать! - ревел отец и заклинал меня Торой.

- Он женится на маме своей подружки, - хрипела тетя Тилли, оседая на пол без чувств.

- Может, они муниты6? - предполагал дядя Луи. - Может, они его загипнотизировали?

- Идиот! Дебил! - шептал отец.

К тете Тилли вернулись чувства, она уставилась на меня, вспомнила, что случилось, и отключилась снова. Преклонив колени в углу дальней комнаты, тетя Роза на все лады бормотала "Шма Исраэль".

- Господь покарает тебя, Харольд, - вскричал отец. - Господь прилепит твой язык к нёбу твоему, и погибнут все овцы твои, и все волы твои, и десятая часть от плодов твоих, и...

Но я женился на Эмили, и самоубийств не произошло. Присутствовали трое ее детей и с дюжину знакомых. Свадьбу устроили у Конни, шампанское лилось рекой. Мои опоздали: надо было сначала исполнить давнее обещание - принести в жертву агнца.

Танцевали, веселились, вечер удался на славу. В какой-то момент я оказался в спальне наедине с Конни. Мы подтрунивали друг над дружкой и вспоминали наш роман, его взлеты и падения, и каким желанным я был для нее когда-то.

- Это было упоительно! - воскликнула она.

- Что поделаешь, с дочкой сорвалось, пришлось отыграться на маме. А...

Но в следующее мгновенье я почувствовал во рту язычок Конни.

- Какого черта? - спросил я, отстраняясь. - Напилась?

- Ты меня так заводишь - не представляешь! - и она повалила меня на кровать.

- Что на тебя нашло? Ты что, нимфоманка? - сказал я, поднимаясь на ноги, но, конечно, возбужденный ее внезапным натиском.

- Я должна переспать с тобой. Если не сейчас, то как можно скорее, сказала она.

- Со мной? С Харольдом Коэном? С тем парнем, что жил с тобой? И любил тебя? Которому было запрещено приближаться к тебе ближе чем на двадцать три сантиметра, потому что он стал напоминать тебе Дэнни? Это со мной ты хочешь переспать? С олицетворением твоего братишки?

- Теперь же совершенно другой расклад! - сказала она, тесно прижимаясь ко мне. - Женитьба на маме сделала тебя моим папочкой.

Она снова поцеловала меня и перед тем как вернуться к гостям добавила:

- Не волнуйся, папуля. У нас будет еще масса случаев.

Я опустился на кровать и уставился в окно. Я думал о своих стариках и о том, не пора ли кончать с театром и возвратиться в училище при синагоге. Через приоткрытую дверь мне были видны Конни и Эмили: обе смеялись, болтая с гостями. А на кровати в спальне сидела жалкая поникшая фигурка, и все, что она могла пробормотать себе под нос, было давнее выражение моего дедушки, звучавшее так: "Ой, вей".

Еще Рассказы